Однажды привели меня путевые дороги в маленькое село, затерявшееся среди тульских степей. Черняево или Черняхино - сейчас и не припомню. Прошел я в тот день около сорока километров, сил идти дальше не было, как же возликовало мое сердце, когда, поднявшись на очередной пригорок, внизу увидел огоньки.

Деревня ложилась спать, но, к моему счастью, ночлег удалось найти очень быстро, буквально во втором или третьем домике от края. Мои хозяева оказались симпатичными людьми. После позднего ужина мы долго разговаривали. Алексей Иванович и Евдокия Ивановна были на удивление общительными, словоохотливыми, и вскоре я узнал много интересного из истории села, в которое завела меня судьба. Среди занимательных повествований о жизни черняевских селян одно показалось мне поразительным. Алексей Иванович вспомнил, что еще до революции жил здесь поляк, врач по профессии: "Кажется, ссыльный", - как выразился мой хозяин. Ни фамилии, ни имени его, увы, вспомнить он не смог.

По всей видимости, личность поляка, оказавшегося вдали от родины, в этой глухомани была исключительная. Словно легенду передал Алексей Иванович рассказ о том, как излечивал врач безнадежных больных, как спас от неминуемой смерти богатого помещика. И когда благодарный пациент предложил врачу огромные деньги - "старики сказывают, Бобринский, помещик тот, на коленях стоял: позволь, мол, тебя отблагодарить, проси, что хочешь", поляк наш только усмехнулся: не в деньгах, говорит счастье.

Всю жизнь врач прожил холостяком, правда, опять-таки, местные легенды приписывали ему романтическую связь с дочерью местного богатея. Но больше всего, помнится, поразил меня конец рассказа Алексея Ивановича. Слова его я передаю дословно:

" Дожил наш поляк до глубокой старости. Не знаю, почему он так из села и не уехал... Как же фамилия его была? Вот ведь памяти никакой не стало! Да, а тут немцы пришли. Оккупация у нас не долго длилась, власти, почитай, никакой не было. Немцев прогнали быстро, но все равно, время тяжелое, сами понимаете. Одним словом, обокрали наши мужики поляка, он с голоду и помер".

Алексей Иванович произнес это несколько сконфуженно, будто он виноват в смерти старого врача. Хотя, конечно, жителей села эта история не красила. Меня же тогда словно током ударило. Отчего-то явственно представилась ужасная картина: одинокий человек, всю жизнь отдавший людям, лечивший их, может быть, принимавший роды у их жен, а они у него единственный мешок картошки украли...

Уже на следующее утро Черняево осталось далеко за моей спиной, но история ссыльного врача не отпускала. Более того. Я так много думал об этом поляке, что вскоре он стал мне кем-то вроде родственника. Не написать о нем я не мог. У поляка появилась фамилия и имя - Йозеф, по-русски Осип Генрихович Млынарский. Постепенно родилась биография. Одним словом, прошло два - три года и Осип Генрихович стал для меня абсолютно реальным человеком. Но, самое главное, моя фантазия продиктовала и окончание всей этой истории. Врач на смертном одре прощал неблагодарных черняевцев или черняховцев, будучи всю жизнь лютым безбожником вдруг звал к себе священника, а поскольку был по вероисповеданию католиком, - принимал веру народа, с которым прожил шестьдесят лет.

Вот почему для меня такими же реальными людьми стали выдуманные мною священник отец Василий, его жена, местный балагур старик Белоусов. Разумеется, не забыл я и о дочери местного богатея, которая стала учительницей и всю жизнь, несмотря на то, что у нее были уже взрослые внуки, продолжавшая любить Осипа Генриховича. Не стоит и говорить, как душещипательно в моей фантазии представала их несчастная любовь. Впрочем, как бы r сейчас я не иронизировал над собой, до сих пор чувствую, что мой вымысел почти все время соприкасался с правдой, с жизнью, которая бывает диковиннее самой изощренной фантазии.

Короче, историю ссыльного поляка оставалось только записать на бумаге. Я так долго мысленно начинал писать этот рассказ, что первые строчки лились будто сами по себе.

" Ходики на стене пробили полночь. Полная луна, смахнув с себя очередную тучку, осветила горницу в доме черняевского священника отца Василия. Он любил это время. Позади дневная беготня по требам, скромный ужин вдвоем с матушкой, вечерняя молитва. До завтрашнего утра можно не думать о картошке, которой в доме осталось полтора мешка, о худой церковной крыше...

Отец Василий смотрел на луну, лившую свой тихий свет на уснувший мир. На душе было, - как он любил говорить сам - благостно. Яко луну и звезды основал еси Ты, Господи, - прошептал он слова псалма, но даже сверчок за печкой не мог бы расслышать шепот отца Василия".

Дальше по сюжету в окно постучали. Смиренный священник, не ропща, пошел по зову к умирающему врачу, хотя мысленно недоумевал, идя по пустынной дороге, зачем безбожнику, да еще поляку, русский священник? Также легко получился и диалог отца Василия и Осипа Генриховича. Я изо всех сил старался, чтобы умирающий, а точнее его просьба о крещении была убедительна.

" Осип Генрихович, откинувшись на подушку и глядя в потолок, беззвучно шевелил губами, словно подыскивая то, самое важное слово, с которого нужно начать разговор. Отец Василий тихо кашлянул.

- Да, да, я сейчас. Не пугайтесь, я в памяти.
- Ничего, ничего. И вправду, подожду.
- Удивлены? Я, признаться, сам... удивлен. Но вот решился, наконец.
- На что, простите, решились, - деликатнейший отец Василий продолжал недоумевать, что от него хотел Млынарский.
Осип Генрихович повернул голову и посмотрел прямо в глаза священнику:
- Василий Петрович, я перед смертью хочу православным стать.
- Вы?! только и сумел выговорить тот, - но вы же...
- Я знаю, кто я. И как свою жизнь прожил, никто лучше меня не знает. А в Евангелии, если не ошибаюсь, есть притча о наемных работниках, которых виноградарь взял на работу в самый последний момент, когда виноград почти уже весь собрали. И ведь за труд их заплатил, как и тем, кто работал с самого начала.

- От Матфея глава двадцатая, - почти машинально произнес отец Василий.
- Точно. Так что вас смущает, дорогой Василий Петрович? А! Мое безбожничество, которым я открыто бравировал вас смущает?"...

Диалог получился большой. В конечном итоге, поляк убеждает священника совершить над ним таинство крещения. Я тоже старался быть во
всеоружии и в специальной литературе вычитал, как должен проходить обряд обращения католика в православного.

Мой священник за долгое свое служение ни разу не совершал его. И вообще, он был ошеломлен просьбой Осипа Генриховича. А тот, думая, что молчание вызвано сомнением, продолжал убеждать - и священника и, видимо, самого себя: Я ведь из своих семидесяти восьми только семнадцать жил в Польше. А все остальное с вами, с русскими то есть. Посмотрите на мою комнату. От Польши здесь - вон та картина нашего художника Шерменовского. И все. - Он улыбнулся чему-то. - Даже привычки все ваши плохие - моими стали".

Дальше священник объявлял поляку, что по правилам он должен... Впрочем, мне опять легче будет сослаться на уже написанное:

"Он долго листал книгу, наконец, обрадовано хмыкнув, прочитал вслух:
- Архиерей, или иерей, приходящего да исследует, како разумеет учение римско-латинской церкви; также покажет ему разнствие оного учения православной r церкви... - на мгновение отец Василий поднял глаза, помолчал, а затем произнес с несвойственной ему решительностью:

- Случай особый. Будем считать, что я обо всем вас расспросил и вам рассказал. Смотрим дальше: " По довольнем же испытании и наставлении повелит ему исповедать все грехи, елики от юности своея памятствует. "
- Я не ослышался, Василий Петрович, от юности?
- Да, Осип Генрихович. И это очень серьезно, - и добавил, словно ставя точку: - без исповеди нельзя".

Ну а дальше, как вы догадались шла исповедь.

Рассказ мой плавно подходил к концу. Мне осталось дописать совсем ничего: священник читает отпускную молитву, причащает умирающего... Последние строки: хозяин дома, в котором я ночевал, будучи в Черняеве ведет меня на сельское кладбище, дальше следуют мои размышления о бренности земного бытия, о вечности... Но слова, доселе сами просившиеся на бумагу, будто исчезли куда-то. Несколько дней, что дней - недель, я мучился над этими последними двумя страничками. И все безрезультатно. Словно невидимая сила, могущественная и всесильная не хотела такой концовки. Тогда я по самонадеянности решил идти на пропалую: напишу, что напишется, пусть плохо, но рассказ должен быть дописан. И буквально на следующий день я заболел и мне было не до рассказа. Затем какие-то другие дела, проблемы. А однажды мне приснился сон. Мне приснилось Черняево. Я иду по его пустынной улице, на лавке возле одного из домов сидит старик. Увидев меня, он встает и уходит в дом. Я пытаюсь его окликнуть - не останавливается. И только на пороге обернулся: Ты думаешь, так легко простить?

Я проснулся - и все понял. Один подвиг мой герой совершил - он честно и бескорыстно всю жизнь служил людям. На второй - простить их за причиненное зло,- сил духовных не хватило. То, что я хотел написать - было сказкой, красивой сказкой с умилительным концом. Я за моего героя, не пережив и сотой доли того, что пережил он, совершил свой суд. Свой, а не его. Видимо, ссыльный врач сделал другой выбор. И не мне осуждать Осипа Генриховича. Наверно, Бог не захотел моей лжи.

А потому я бросил рассказ недописанным. Правда, совсем недавно рука сама потянулась к бумаге:

" Умирал Осип Генрихович легко, без боли. Все время хотелось спать. И словно во сне, перед ним вставали лица людей, которых он когда-то знал. Они приходили, молча и внимательно смотрели ему в глаза и уходили. Последней пришла покойная мама. Ему стало так одиноко, так тоскливо, такая жгучая обида обожгла сердце, что слезы сами потекли по его впалым щекам... Все напрасно, все бессмысленно, - прошептал Осип Генрихович. - Жизнь - сон. И ты сон, мама. Горький сон. - Мама тоже ничего не сказала. За окном на ветру клонился долу вяз, посаженный им сорок лет назад. Он один, один в целом мире, оплакивал Осипа Генриховича. Когда последний вздох вырвался из груди умиравшего, ветви вяза, влекомые порывом ветра, застучали в окно, но он их уже не слышал".

Жаль, но других листков я не сохранил. Так и остался недописанным, а точнее ненаписанным рассказ про жившего когда-то ссыльного польского врача, фамилию которому я придумал сам.

31.08.97 г.